Есть в первом снеге откровенность,
как будто брошены к ногам
букеты белые за верность
просторам русским и снегам.
Снег благодарен захолустью,
что, к счастью, всё же удалось
тут уберечь, всё то, что Русью
издревле ласково звалось!
Прилежно правит он пороки
дорожных хлябей и трясин.
И нежит прошлое порошей:
верб чутких, трепетных осин
девичьи сны,
берёзок–граций
полёт балетный,
и стальных
дубов желание обняться
со всею рощей!
И меж них
рябинку — ту, что всех алее:
в косынке мамы!
И меня.
И как услышал журавлей я,
стихи слагая у плетня…
О, первый снег!
Душа ликует,
что ты — как Спас,
что память спас!
И любит, и не паникует!
И тем утешит в смертный час,
что всё ж,
не став столичным фриком,
уйду —
в снега ли, в ковыли —
тут,
славя Русь, как славят криком,
прощальным криком журавли.
Уйду, спокойный и счастливый,
что тут пришёлся ко двору
мой стих,
простой, неторопливый,
и, значит, «весь я не умру»! —
Но не заслужат все ужимки,
вся спесь манерная в строке
тут ни слезинки,
ни снежинки,
слезой скользящей по щеке…