День писателя в этом году я запомню надолго. Еще утром все было нормально, а вот после обеда перед левым глазом начала плавать какая-то пакость. Зрение мое далеко от идеала, так что я внимания не обратила. Весна, погода, давление – все на голову жалуются, кофе литрами пьют. Пошла на тренировку и это была моя ошибка, но я никогда не относилась к себе как к хрустальной вазе. После заметила, что в левом глазу, прямо сверху, будто пелена пузырями сползает. Желтыми, светящимися, как неоновая вывеска, лопается черными контурами. К концу дня я почти ослепла на левый глаз, различала только свет и то он как в воде полоскался, как через стакан чая смотришь. Самочувствие так себе, потому что вся нагрузка пришлась на и без того трудоголичный правый глаз. Сестра оперативно записала меня в тульский филиал МНТК имени Фёдорова на следующий день, полпервого. До того предстояла мне литургия преждеосвященных даров, как оказалась последняя.
Всю ночь я то и дело просыпалась, включала свет и проверяла, не ослепла ли я на второй глаз. Службу мы пели и читали с Юлей. Я – с залепленным левым глазом, чтобы эта желто-черная светомузыка не отвлекала, а Юля – с осипшим голосом. Колена моя изнемогоста от поста, а он только начался. Еле уползла я в начале двенадцатого и почти сразу поехала на прием. Диагноз: отслойка сетчатки.
– Оперироваться? – спросила я у доктора.
Она кивнула. Срочно. В Калугу.
Самое забавное, что год назад мы это проходили с папой и сейчас, по проторенной дорожке уже понимали, что делать. У папы перед глазами поплыли мошки, на которые он тоже внимания не обращал, но все-таки они его беспокоили. По случаю мы зашли в оптику и спросили у консультантов, не фигня ли это.
– Нет, это может быть причиной очень серьезного заболевания, лучше срочно обратитесь к врачу.
Отправили нас в Семашко, а там очередь колотых и резаных аж за угол заворачивает. Все с залепленными глазами. А у вас что? Нет, мошек мы не ловим, это к офтальмологу по месту жительства. Там две недели ждать, а очередь к терапевту такая же, как в Семашко. Записались во «Взгляд» и поехал туда папа на следующий день. Три часа его глаз наизнанку выворачивали, ничего не нашли, капли прописали и велели вернуться через три недели, за которые у него, конечно же, все прошло. Если бы прием три недели спустя не был бесплатным, он бы точно не пошел, еле уговорили. Помню, десятое марта на дворе, вернулся родитель мрачнее тучи. Во-первых, умер его босс, а во-вторых – отслойка сетчатки. Опять глаз вывернули и нашли-таки. Помню, в каком мы были упадке и сколько сил у меня отнимало как нынче говорят «отрабатывание возражений». Папа, естественно, и с одним глазом справится и делать ничего не намерен. Так мы любим лечиться – лучше сразу сдохнуть. Начались долгие висения на телефонах, хождения по мукам и сидения в очередях. Папа принял неизбежное и ходил, куда мы с сестрой его посылали. Со мной, разумеется. Сестра же сопровождала его в Калугу, но операцию ему сделали чуть позже, и оказалась она простой: припаяли надорванную сетчатку лазером и отпустили с миром.
Так что я не паниковала – тертая калачиха, все сделаем. Сразу же поехали в больницу по месту жительства, где дежурный терапевт и его шустрая медсестра выдали мне направления на все анализы и направление на операцию.
– Вообще-то я не должен этим заниматься, это к участковому терапевту, – сказал молодой симпатичный доктор, – я дежурный, если вам плохо, давление…
– Доктор, я же не каждый день к операции готовлюсь, откуда мне знать? – перешла я в наступление. – Дело срочное.
Слава Богу, помогли и довольно быстро я со всем расправилась, если учесть, что праздничные дни влезли. Последнюю службу я прогуляла не по слезной просьбе сестры, которая внушала мне, что нагрузки мне противопоказаны, а потому, что сдавала анализы. Да уж, не так я себе представляла свою новую жизнь и первую в своем роде весну без постовых служб, но с пониманием того, что происходит. Не было у меня серьезного великого поста до прихода на клирос – ограничение в еде и только. Богослужебная практика была мне непонятна и незнакома вообще. И вот впервые за почти четырнадцать лет все иначе. Постное странствие знакомо со всеми этапами и остановками, но ты больше не столь активный его участник. Обычной твоя жизнь никогда уже не будет, как бы порой не хотелось на все плюнуть, радоваться солнышку и жрать колбасу без угрызений совести. Ты всегда будешь спинным мозгом чувствовать, что нынче то Григорий Палама, то Мариино стояние, то Лазарева суббота, то двенадцать евангелий. Будешь помнить, какие кафизмы каждый день читаются, и замолчишь в Великую субботу, как всякая плоть человеча.
Сладкий пост – горькая Пасха. Надо и поскорбеть и потерпеть.
Двенадцатого марта мы с папой и сестрой отправились в Калугу. С результатами анализов и направлением, но без сумки, решив, что и со мной одним днем управятся, если назначат операцию сразу. Оказалось, ситуация у меня куда хуже папиной и в глаз придется залезть. Смотреть меня пришли всем отделением, хоть случай и рядовой, но предыстория занимательная. И врожденная катаракта у меня была, и нистагм потом вылез, и хрусталиков нет, зато косоглазие сходящееся и содружественное.
– Хрусталик надо поставить, он будет держать сетчатку, – постановила заведующая отделением.
Почему же мне в этом сорок лет отказывали? Разве можно с косоглазием и нистагмом?
– Можно, – сказал другой врач, – просто коррекции он даст немного, небольшой плюс. Хоть две строчки видеть будете без очков. Раз уж все равно в глаз полезем, надо сделать.
– Доктор, а как же другой? По сути, он всю нагрузку несет, этот так, для красоты – фокус не держит, ничего им делать не могу. Что ж потом, с моноклем ходить?
Грешила я на левый глаз, вот он и обиделся. Мол, раз я тебе не нужен, с одним и управляйся!
– Давайте сначала с левым разберемся, а потом и до правого очередь дойдет. Надо делать операцию как можно скорее, иначе сетчатка полностью отслоится, и зрение на этом глазу потеряем.
Да уж вижу. Операция в два этапа: сначала сетчатку распрямляют и заливают в глаз тяжелое вещество, а через два дня его выкачивают и заливают силиконовое масло. Ну и хрусталик в моем случае.
– Общий наркоз?
– Нет, местный.
В нашем филиале усомнились, что мой глаз одним уколом возможно обездвижить, поэтому и дали список анализов на случай общего наркоза.
– Не могу точно сказать, какая будет анестезия. Это должны решать хирурги, – сказала тульская доктор.
Хорошо, что не общий. С трудом его пережила после аппендицита, без острой необходимости не хочу повторений.
– Я бы отдала все деньги мира, чтобы этого всего не видеть и не чувствовать, – сказала моя новая подруга по пению, – колоссальное нервное напряжение.
Как ни посмотри, приятного мало везде.
На следующий день, пятница тринадцатое, приехали к половине десятого. Явка на час раньше, но моя сестра выторговала час. Заселение только в двенадцать, так что остались ждать в первом холле с вещами. Ждали не просто долго, а бесконечно, как мне показалось. Свитер надо было снять, но меня начало трясти, и я снова его надела. Ноги в шлепках стали отмерзать. Боль прорывалась во все места уже со вчерашнего вечера. Когда меня, наконец, позвали в операционную, все надежды на легкий исход рассеялись. Выдали штаны, распашонку, тканевые бахилы и маску с шапочкой, очки попросили снять. Меня быстро перехватил анестезиолог и сначала влил ведро капель в мой ослепший глаз, а потом сделал укол. Заморозки я не почувствовала.
Дальше – то ли кресло, то ли стол с выемкой для головы.
– Ой, а чего это мы трясемся? – спросила встретившая меня медсестра.
– Наверное, я боюсь, – предположила я.
Меня стали успокаивать, уложили, накрыли лицо синей пеленой, приклеив ее для верности к лицу, и сунули под нее трубку с кислородом. Дальше я услышала знакомый голос заведующей.
– Давайте-ка чуть разгребем, а то навалили тут всего на Киру Михайловну.
Я идеальный пациент. Паничку не словила, лежала и молчала, хоть запытайте. Приятного мало, когда тебе в глаз лезут. Благо Нина Николаевна ничего не комментировала по ходу. Пару раз прозвучали какие-то фразы типа «дай мне иглы на шестнадцать» или еще какой-то блок. Разводной ключ на десять… Самый ужас был в конце, когда мне чуть не выдавили глаз – видимо, сетчатку расправляли. Потом швы. Я, было, дернулась и зашипела, но меня успокоили – все, заканчиваем. Все идет по плану, все отлично. Отодрали от лица синюю пелену, тут же залепили глаз повязкой, и пошла я во второй холл, что Кутузов. Вроде бы не сказать, что болезненно, но ужасно противно это все. Попросила папу купить мне чая и бутерброд с семгой. Не насладилась – видимо, от анестезии не почувствовала вкуса.
Поселили меня на четвертом этаже, палата состоит из двух комнат, по три кровати в каждой. Общий душ и шкаф. Есть холодильник и микроволновка. Кулер на этаже. На обед пригласят. Все шикарно если бы не соседка – я сразу поняла, что рот у нее не закрывается, а мне с такими людьми тяжело. Я не вижу никакой драмы в молчании. Тем более пост.
Соседка моя ждала операции, приехала еще вчера – ее по два раза возить не захотели. Понятно, не всем так повезло с семьей. Она не рассчитывала сразу остаться, поэтому вещей не взяла, заняться ей нечем, плюс у нее сахарный диабет, на который она плюет и ест все на свете, но тут о людях заботятся и кормят перловкой и горьким компотом. Когда ее, наконец, позвали на операцию (в каждой палате есть динамик и все объявления слышны), я недолго наслаждалась тишиной. Пора обедать. Мои рецепторы более-менее ожили, и я с удовольствием похлебала горохового супчика, второго и компота. Был и салатик. С подносами носиться не надо – у входа в столовую встречает девушка и если надо провожает к столику, а там либо уже все накрыто, либо подкатывается тележка с горячей снедью. Красота. Хоть где-то чувствуешь себя нормально и если куда влепишься, никто слова не скажет.
Уже в шесть вечера в процедурном кабинете повязку мою сняли, глаз промыли, но открывать мне его не хотелось. Желтые сопли пропали, но изображение проступало мутное и смотреть там не на что. На удивление ничего не болело, и глаз не беспокоил. Ночь прошла нормально – слава Богу, я опытный паломник и не забыла беруши. Соседка предупредила, что храпит аж стены дрожат, не знаю, как ты спать будешь. Если бы она еще не колобродила в ночи и не грохала дверьми – вообще не просыпалась бы.
Выходные до невозможности муторны в больнице. Вроде спешить некуда, никто домой не пойдет, день по минутам не расписан, но очереди – в лучших советских традициях. Вас здесь не стояло, меня тут не лежало… так полдня и прошло. В половине первого я вышла погулять по территории. Погода очень приятная – солнечно и разогрело до восьми градусов, но поскольку снег еще лежит, глаза открыть мучительно. Даже тот, что видит, открываться не хотел. Я натянула капюшон как могла низко, но за пределы территории выходить не решилась. Знаю, тут люди уже освоились и даже на почту ходят, посылки с вещами домой отправляют. Приезжают со всей России и ближнего зарубежья, живут подолгу и добираются сутками.
На территории стоит небольшой памятник Святославу Федорову и у него всегда цветы. Порой так странно думать, скольким людям мы обязаны той жизнью, которую живем и даже не можем их за это поблагодарить. Я родилась незрячей и в операции нам отказывали – ждите до двух лет. Стали мои родители ждать. Однажды к маме пришла ее подруга со статьей Федорова, по тем временам абсолютно новаторской. Он писал, что операцию на врожденной катаракте надо делать как можно раньше, иначе начнется атрофия зрительного нерва и ничего уже нельзя будет сделать со зрением – сам по себе хрусталик проблемы не решит.
– Так что берите Кирюху и езжайте в Москву!
Семейное предание: до того, как влюбиться в маму, папа гулял именно с этой подругой, но потом нагрянула та самая любовь на пятьдесят с лишним лет. Подруга с мамой целый год не разговаривала, потому что та у нее кавалера увела.
– Что значит «увела»? – разводил руками папа. – Я что, бык племенной, кто меня куда уводил?
Просто любовь. Дружба тоже никуда не делась, обиды забылись, и мама с тетей Таней до сих пор созваниваются, поздравляют друг друга с днями рождения. Вот так Святослав Федров и тетя Таня спасли мое зрение в далеком 1987м году. Без них была бы совсем другая жизнь, и даже не хочется представлять себе – какая.
Интернет здесь работает из рук вон, даже от больничного вайфая. Читать в палате невозможно. Когда же я завалилась на кровать с плеером и объявила соседке, что я ее не слышу, она все равно продолжала что-то говорить. Потом, видимо, обиделась на меня и вышла со словами: «ладно, отдыхайте». Вот и славно.
А так, в половине седьмого, в полдень, в четыре и после ужина – капли, в восемь тридцать, в два и в шесть – трапеза. Поел, полежал, покапался. Кормят как на убой, разнообразно и вкусно. Еще бы компания попалась хорошая – просто санаторий. Но увы. В воскресенье соседка моя еще и заболела. В субботу вечером я стучала в сестринскую с просьбой дать ей что-нибудь от горла. Сама она все за всех додумала, что ей скажут и куда пошлют.
– У меня вторая операция в понедельник, мне заболевать совсем не в тему, – заявила я.
Девчонки дали ей фурацилин. Сказали, что если она будет жаловаться – вызовут скорую. Клиника глазная и никак они ей не помогут.
И вот в воскресенье свершилось. С очередями я расплясалась быстро, но торчать весь день в палате с дохающей соседкой мне не улыбалось. Я нашла себе местечко: третий этаж почему-то в выходной пустовал, хотя он не административный. Там открыты форточки и дули кондеры, но в свитере нормально. Там мы больше часа проболтали с сестрой, потом с подругой, там я почитала утром Евангелие, а днем Псалтирь, послушала акафист страстям Христовым и часа в четыре с ногами забралась на диванчик. Вижу над собой камеру, да и ладно, на что тут смотреть? Как я читаю Игнатия Брянчанинова? Еще до поста нашла в маминой библиотеке книгу его писем сестрам и братьям, племянникам и духовным чадам и нахожу в ней большое утешение. Жаль, она не попалась мне в прошлом году, он много пишет о болезнях. С таким напутствием легче их пережить и не впасть в ропот и уныние.
«Печать избрания суть скорби. Господь и кого приемлет в ближайшее усвоение Себе, тому посылает скорби, и кого хочет увенчать, того подвергает многим и различным скорбям, чтобы душа, потрясаемая скорбями, прозрела и видела Бога в Его промысле. В скорбях очень полезно предаваться воле Божией и благодарить Бога за посланную скорбь».
«Болезненностью восполняются подвиги. Болезнь – готовое спасение, когда больной удаляется от дурных слов, помышлений и мечтаний; когда он предается воле Божией; когда благодарит за болезнь, удаляющую его от мира – чего бы он не сделал единственно по собственному произволению».
«Здоровье мое слабее и слабее, а с этим вместе и здешний мир начинает казаться чужим».
«Христос действует иначе: он не снимает тернового венка с возлюбленного своего, потому что так венчаются в цари небесного царства, но посылает в душу благодатную сладость, залог предвкушения вечного блаженства».
«Если удел наш в сей жизни болезновать о себе и тем более утешаться, чем в большей мере сия болезнь, то едва ли останется время соболезновать».
Из письма Карлу Брюллову – особенно ценно, как творческому человеку:
«Картина, которая решительно удовлетворила бы Вас, должна бы быть картиною из вечности. Таково требование истинного вдохновения. Всякая красота и видимая и невидимая, должна быть помазана духом, без этого помазания на ней печать тления; она (красота) помогает удовлетворить человека, водимого истинным вдохновением. Ему надо, чтобы красота отзывалась жизнью, вечною жизнью. Когда ж из красоты дышит смерть, он отвращает от такой красоты свои взоры».
В половине пятого, когда солнце уже не так било по глазам, я выползла на прогулку. В воздухе пахнет весной и надеждой, переменами, теплом. Все-таки видно мне плохо, поэтому никуда конкретно я не шла, хотя хорошо бы купить противовирусных, дабы не подцепить от соседки бациллу перед операцией. И очень хотелось кофе. На первом этаже есть буфет, но, разумеется, в выходные он не работал. Я доплелась до палатки с пончиками и прочими вкусностями, но там только за наличку. Этого я не предусмотрела: у меня в кармане телефон с картой и больше ничего. Неожиданно передо мной выросла аптека, где я разжилась арбидолом. Спросила у провизора, где еще можно кофейку попить.
– Кафе «Весна» прямо за нами.
Отличное кафе, с гитарной музыкой и вкусным кофе. Чувствуешь себя почти нормальным человеком. Хорошо бы посмотреть этот город. Много лестного о нем слышала, но нигде не была и ничего не знаю.
Потопталась по территории и пошла на ужин. Вечером сидела на своем этаже, пытаясь слушать душеполезное на Рутубе или в ВК, но интернет работал отвратительно. Ближе к девяти вернулась в палату, а там сидит на кровати моя соседка, в полной темноте.
– Тебя жду.
Странная женщина, ей-Богу. Всю ночь она то храпела, то дохала, то куда-то ходила и хлопала дверьми. Благодаря берушам я более-менее выспалась, но другим соседкам она тоже мешала. Кашляла так, будто у нее легкие вот-вот отвалятся.
– Ты хоть нос промой с солью, – посоветовала мне еще в воскресенье позвонившая подруга.
Точно. Как бы это устроить? В принципе легко: два раза я дождалась, когда мои сотрапезники выйдут из-за стола, и высыпала соли с чайную ложку из солонки на салфетку. В палате растворила её в чашке с теплой водой. Промыла носоглотку и, слава Богу, не заболела.
В понедельник моя соседка свалила раньше, чем меня позвали на операцию. Полдня моют операционную после выходных, поэтому все идет значительно медленнее, чем в конце недели. Я и почитала и полежала, и даже начала засыпать. Доктор сказал, что второй этап будет легче и короче, и я поверила. Не учла, что развороченный глаз еще не зажил и приятного мало снова туда лезть.
Позвали около часа. Я спустилась, долго бегала в поисках первого холла. Народу толпы и толпой нас запустили в операционную. Обрядили, посадили. Сидим рядочками такие лунтики и ждем своей участи. Долго ждем. В очередной раз обрадовалась, что я кучу тропарей и молитв помню наизусть, и это меня очень отвлекало и успокаивало. Анестезиолог явился, чуть не перепутал в какой глаз капать. Вкатил два укола: под глаз и в щеку. Оба болезненные и долгие. Опять посадили. Опять бесконечно. Того, кого укололи после меня, уже увели, а я все сижу. Глаз перестал видеть, и я даже не понимала, то ли он закрылся, то ли просто ослеп. Язык онемел, во рту появился знакомый по зубоврачебным кабинетам вкус. Господи, неужели про меня забыли? Сейчас отойдет заморозка, и я все буду чувствовать…
– От наркоза не отказывайтесь, – сказал один мужчина в очереди, когда узнал, что мне предстоит второй этап, – у меня после первого голова была как набат, я на втором этапе попросил поменьше дозу. Последний шов на живую был, думал, в штаны налью.
Ну нет, у меня даже мысли не было отказываться. Пусть лучше голова гудит, мне и от первой операции впечатлений хватило.
Наконец меня позвали. Уложили, до того как накрыли лицо я увидела, что надо мной ставят столик – видимо, для микроскопов. Уму непостижимо, работа на миллиметры…
Не помню, поздоровался ли со мной хирург. По голосу мне показалось, это врач, который меня не раз осматривал, офтальмолог высшей категории. Жаль, что не заведующая отделением делает; я думала, логично, если она продолжит свою работу.
– Так, замена у нас тут, да?
ПФОС меняют на силикон, это я не раз услышала. Появился еще женский голос, но не медсестры. Видимо, практикантка, которой доктор все комментировал, а я лежала и дрыгала ногой, как подопытная лягушка.
– Вот, до этого предела заливаем, видишь? Да, поэтому и рефлекс такой.
В глаз мой вставили распорку и этому «неприятному моменту», как тут обтекаемо говорят, казалось, конца не будет. Я боялась, что я буду видеть этим глазом все, что происходит. На первом этапе он не видел, а теперь-то сетчатку припаяли. И как это можно вынести, когда в твой глаз лезут всякой железной хренью? Моргнуть, конечно, не получится, мышца зажата, распорка стоит, но страсть… нет, глаз ослеп, и ничего я не видела, кроме вспышек света, к которым привыкла с детства и не реагирую на них.
Ни короче, ни легче мне второй этап не показался. Скорее наоборот. Дико противно, когда тянут нитки с прошлого этапа, еще противнее, когда снова зашивают. Про распорку я вообще молчу, а эти обсуждения над моим накрытым телом, что там да как и какой рефлекс, просто вымораживают. У людей железные нервы.
Наконец меня отпустили. Второй глаз тоже отвык смотреть, и я не могла понять, вижу я хоть что-то.
– Посиди, давай без геройств, – анестезиолог прискакал.
Медсестра принесла салфетку с нашатырем, протерла мне виски.
– Вся зеленая, сиди, спешить некуда.
Да я не пойму, как я себя чувствую, надо же очки надеть. Нельзя. Наденешь, когда выйдешь из операционной. А выйти из нее не дают, пока не убедятся, что я в норме. Ну как я пойму, в норме я или нет, мне для этого надо встать! То лежала с мешком на голове, а то опять свет увидела и вертикальное положение приняла. Нет, сиди. А лучше ляг.
Наконец анестезиолог вывел меня к светящимся дверям. Я еще долго соображала, как это – «светящиеся двери». Потом заметила: за одной парой стеклянных дверей света не было, а за другой что-то горело. Я-то думала, поэтический образ! Второй холл, там, где буфет. Хорошо, взяла карту гостя, по моим подсчетам уже обед. Так и есть – поела что-то остывшее и поднялась к себе. Легла и даже заснула под «Металлику». Музыка моей юности, самого счастливого времени – я забираюсь туда, как в кокон, и отхожу. Там спокойно и безопасно. В палате уже плюс два человека, спят. Когда мы все проснулись и познакомились, оказалось, одна женщина из Тулы, а другая – из Калужской области. Вроде обеим недалеко ехать, но дорога их утомила. У тулячки глаукома с катарактой, а у местной тоже что-то с сетчаткой, но, похоже, отделается она легко.
Около пяти я снова пошла гулять и пить кофе. Спустилась, конечно, в буфет, но тут люди не перетруждаются – полпятого уже все закрылось. В кафе «Весна» я даже пироженку взяла – отметить окончание пыток. Тут все уже привыкли к людям с повязками на глазах, пироженки мне вытащили из холодильника и показали, как выглядят. Вот это сервис! Сиди и наслаждайся.
После ужина разболелась голова. Боль растеклась вокруг глаза, по лбу и отдавала в виски. Какое-то время я терпела, но к восьми вечера наведалась в процедурный. Медсестра сначала отправила меня к дежурному врачу, и та, сказав, что операция сложная, серьезная, глаз еще долго будет беспокоить и это нормально, отправила меня на внутримышечный укол кеторола. Вскоре полегчало.
На следующий день меня не выписали. Понаблюдаем еще. Видимо, начался какой-то воспалительный процесс, так как назначили горячий укол и два укола в глаз. То еще удовольствие. Странно, что после первой операции был всего один и я его даже не почувствовала, а тут – ужасно муторно.
Утренние часы я даже полюбила. После капель, которые с каждым днем все раньше (то в семь, то без пятнадцати, то полседьмого, то в шесть пятнадцать) я пила чай, а потом читала пару глав из Евангелия. Потом шла на лестницу между четвертым и пятым этажом и читала Псалтирь. Благо уединиться где-то можно – пусть не всегда удобно, не всегда присядешь, но в целом, минут пятнадцать никто не беспокоит. В восемь плановый осмотр. Потом завтрак и до полудня можно заниматься своими делами.
Моя соседка из Тулы ждала операции. У нее украинская фамилия и, оказалось, тут лежит мужчина с такой же. Вот они вдвоем и бегают, когда зовут одного. Услышав фамилию Иванов с именем и отчеством, я задала риторический вопрос: почему столько чести?
– А вот потому, что Ивановых много, – ответила она и рассказала свою историю.
Когда же назвали ее фамилию и сопроводили «Людмилой Ивановной», ее в комнате не оказалось. Интересно, услышит ли? Может в лифте едет, там вряд ли пробьет. Невелико удовольствие, весь день сидеть на измене. Вторую соседку уже выписали – все быстро припаяли. Вечером поселилась еще одна, из Брянска. Слава Богу, все адекватные женщины, не болтушки и возрастные. Каждая со своей скорбью, разумеется, и такие разговоры мне куда интереснее, чем о котах и сериалах, о еде и знакомых.
На прогулку я вышла уже после ужина. Кофе пила в буфете, так что в кафе не надо. Просто шла по дорожке и читала псалмы, которые помню наизусть. Сумерки, тишина. Драгоценное время наедине с собой. Можно даже попеть себе под нос. Когда-то по дороге домой из Пскова у меня дико разболелся зуб. Мои спутники надавали мне таблеток, но ничего не помогало. Я тогда очень жалела, что знаю на память только пятидесятый и девяностый псалмы. Очень хотелось читать псалтирь, но с чужого телефона в автобусе это неудобно. И вот одним рождественским постом я взялась учить богослужебные псалмы и даже преуспела. Разумеется, когда кончился пост, и я вернулась к обычной жизни, почти все позабывалось. Надо регулярно повторять и на эту мысль меня навела подруга: они с сыном читают перед сном по два-три псалма плюс к молитвам. Супер, почему бы мне так не освежать в памяти те, что я вроде выучила? Хоть десяточек так повторила и больше никуда они из головы не убегают. Как хорошо, что мы учимся друг у друга! И как хорошо поучаться в законе Господнем день и ночь и не нужен для этого свет, книга, очки, статичное положение. Все в голове, всегда с тобой. Идешь, плывешь, чистишь картошку – вспоминай, размышляй, читай.
До полдесятого говорили с соседками, а потом я героически помыла голову. Взяла с собой шампунь, бальзам и даже умывалку. Порой собственный интеллект меня поражает: интересно, как я собиралась тут намываться с залепленным глазом? Умыться-то – так, полотенце намочить и протереть все вокруг больного глаза. Волосы повисли соплями, но не сказать, что меня это сильно заботило. Однако, если засунуть за стекло очков скомканный целлофановый пакет и наклонить голову назад, чтобы вода из душа даже на лоб не попадала – все получается. Хоть выпишусь не замарашкой! С окровавленными белками и двумя швами. Ну просто чудище из лаборатории Франкенштейна.
Утром по обыкновению успела и помолиться, и почитать, и чаю попить. Недолго сидела у семнадцатого кабинета. Заведующая сама посмотрела после доктора.
– Все нормально, можно отпускать. Плановый осмотр по месту жительства через две недели и месяц. А через два месяца будем решать вопрос со вторым хрусталиком.
Я грешным делом думала, она забыла. Она будто забегала в перерывах между операциями и тут ее раздирали на части все страждущие и жаждущие. Много времени она на нас не тратила. Жесткая женщина. А как иначе? Любопытно, сколько операций в день проводит каждый хирург? Это же такая дикая концентрация, такие нервы, такая ювелирная работа. И не с побрякушками, а с человеческими глазами. Метко сказал Федоров: единственное доступное нам счастье – делать счастливыми других.
Я сразу записалась на консультацию по поводу второго хрусталика и на третий этап операции, через три месяца. Да, еще предстоит пережить немало тяжелых минут. На третьем этапе удаляют силиконовое масло и закачивают газ. Господи, как можно было до этого всего додуматься?! Еще какие-то пятьдесят лет назад с такой проблемой ничего нельзя было поделать и в свои сорок я бы на один глаз ослепла. К пятидесяти и второй подтянулся бы, кто знает... Где тонко, там и рвется, а с глазами у меня всю жизнь тонко.
В клубе православных писателей «Родник», где я уже шесть лет состою, был поэт Виктор Николаевич Мызников, упокой Господь его душу. Высокий, седовласый, очень видный мужчина в черных очках. В пролом инженер, изобретатель, у него больше ста пятидесяти патентов. Он полностью лишился зрения, да еще и овдовел. Сам себя обслуживал и на встречи клуба добирался один, а клуб расположен в оживленном и шумном районе города. Это не мое болотце, где за три километра можно никого не встретить. Там и трамвайное кольцо, и главная улица в шесть полос. Стихи свои помнил наизусть и если запинался, рядом стоял руководитель клуба и подсказывал только первое слово. Такими людьми восхищаются, это понятно и просто. Не дай Бог примерить на себя такую жизнь.
– Кирюх, не паникуй, – сказал мне папа, когда у меня перед глазом соткалась желтая пелена, – Кутузов Бородино выиграл с одним глазом!
Я заметила, что у Кутузова, наверное, оставшийся глаз нормально видел, а не на десять процентов.
– А с двумя глазами он это Бородино бы не допустил!
Мы не знаем, что теряем, пока не лишимся этого. А когда ты уже многого лишен, появляется страх любой болезни. Потому что знаешь, что может не пройти. И придется с этим жить, а жизнь эта – такая себе. Ты изначально зашуганный и ограниченный, хотя и очень взрослый, потому что предел возможностей есть у всех, но это тяжело принять. Когда-то меня задели слова Печорина, что у людей с физическим недостатком и душа увечная, потому что тело от души не оторвать. Значит, какие-то чувства недоразвились, какой-то он убогий, и мысли, и мозги у него с дефектом. Может и так. Есть, над чем подумать, хотя встречала я людей совершенно здоровых, но с мышлением крепостного крестьянина. Кто вбил им в голову, что они ничего не могут? Другие рассуждают: раз мне руки-ноги дали, надо и плод принести, а то, что я потом Господу скажу? Я только теперь стала понимать, что глупо соревноваться с людьми со стопроцентным зрением и козлить себя за недостаток достижений, продуктивности, эффективности и успешности. Тебе приходится пахать в десять раз больше, чтобы только к ним приблизиться, чтобы хоть как-то соответствовать. Любой из них переплюнет тебя во всем, а ты будешь работать медленнее, тебе будет тяжелее, и получать ты будешь меньше. Обидно? Еще бы. Но всех можно понять. Никто ж не хочет ездить на леченой кобыле, на битой машине или отваливать за поломанный ноутбук такую же цену как за новенький «мак». Твой удел – обочина жизни, но почему-то ты решил, что никто этого не замечает, и если ты закроешь на это глаза – никто и не поймет, а сам забудешь. Только на каждом шагу едкий вкус провала и новые болезни от самоедства. Может и зря мои родители не захотели отдавать меня в общество слепых? Там бы я быстро поняла свое место и звезд с неба не хватала. Нет, это гетто, надо расти среди нормальных людей и все пробовать.
Однако с каждым годом в жизни появляется все больше ситуаций, когда зрения мучительно не хватает. Даже необязательно сравнивать себя с другими, хотя я не понимаю, как этого не делать. Из каждого утюга мы это слышим, но серьёзно, у кого-то получается? Иначе все были бы довольны жизнью, не было бы зависти и ропота. Так этой парочке и в моей душе место нашлось. Невозможно не завидовать тому, кто видит лучше, и никак позитивно эту зависть не использовать. В качестве какого топлива, к каким достижениям стремиться? Способности, которые якобы у тебя есть взамен недостающих, компенсаторы – ерунда на постном масле. Любой и каждый тебя по всем фронтам уделает. Единственное, чем ты можешь похвастаться – трудолюбие и сила воли, но и они только чуть-чуть поднимают тебя на поверхность, где красивые и здоровые люди рассекают на сапах и яхтах, а ты через секунду снова захлебнешься. Порой такие мысли невыносимы и вылечить от них может только человек, которому еще хуже. У него уже не просто трудолюбие и сила воли, у него мудрость, которая дается за невыносимые страдания. Наверное, за тем нас таких Господь тут и держит, чтобы мы все друг друга учили и лечили.
Ну да ладно, это было лирическое отступление. Честный разговор о том, что не принято обсуждать. Иначе упрекнут не только в ропоте, но и в нытье. Что ж, грешки ходят парами и даже семьями.
Папа приехал за мной уже в одиннадцать, я как раз отстояла все очереди на выписку. Надела его сварочные очки и с комфортом добралась до дома под «ревущую» музыку. Новому глазу не подходят старые очки, поэтому видится как сквозь целлофановый пакет.
– Временные очки стоит заказать не раньше, чем через месяц, – сказал врач, – надо подождать, пока силикон разойдется.
Потом подождать решения о втором хрусталике, а затем – третьего этапа операции на многострадальном глазу. Стоит ли заказывать временные очки, которые влетят в такую копейку, что придется потрошить подушку безопасности? Господь терпел и нам велел. Продолжаем смотреть одним глазом, мучиться больной головой и быстро наступающей усталостью. Благо я теперь свободна, торопиться некуда, никто и нигде не ждет. Вари супы и заботься о родителях, как они когда-то о тебе. Это прекрасно, это такой правильный и нормальный ход жизни, что даже удивительно – что-то в твоей жизни может идти нормально?